Кризис духа (Валери - Эфрос)

КРИЗИС ДУХА

Мы, цивилизации, — мы знаем теперь, что мы смерт­ны^[4]. Мы слыхали рассказы о лицах, бесследно исчезнув­ших, об империях, пошедших ко дну со всем своим че­ловечеством и техникой, опустившихся в непроницаемую глубь столетий, со своими божествами и законами, со своими академиками и науками, чистыми и прикладны­ми, со своими грамматиками, своими словарями, свои­ми классиками, своими романтиками и символистами, своими критиками и критиками критиков. Мы хорошо знаем, что вся видимая земля образована из пепла и что у пепла есть значимость. Мы различали сквозь толщу истории призраки огромных судов, осевших под грузом богатств и ума. Мы не умели исчислить их. Но эти кру­шения, в сущности, нас не задевали.

Элам, Ниневия, Вавилон были прекрасно-смутными именами, и полный распад их миров был для нас столь же мало значим, как и самое их существование. Но Франция, Англия, Россия... Это тоже можно бы счесть прекрасными именами. Лузитания — тоже прекрасное имя. И вот ныне мы видим, что бездна истории доста­точно вместительна для всех. Мы чувствуем, что циви­лизация наделена такой же хрупкостью, как жизнь. Обстоятельства, которые могут заставить творения Кит­са и Бодлера разделить участь творений Менандра, ме­нее всего непостижимы: смотри любую газету.

Это ещё не всё. Жгучий урок преподан полнее. Ма­ло того, что наше поколение на собственном опыте по­знало, как могут от случая погибать вещи, наиболее прекрасные, и наиболее древние, и наиболее внушитель­ные, и наилучше организованные; оно видело, как в об­ласти разума, здравого смысла и чувств стали прояв­лять себя необычайные феномены, внезапные воплоще­ния парадоксов, грубые нарушения очевидностей.

Я приведу лишь один пример: великие качества гер­манских народов принесли больше зла, нежели когда-либо родила пороков леность. Мы видели собственными нашими глазами, как истовый труд, глубочайшее обра­зование, внушительнейшая дисциплина и прилежание были направлены на страшные замыслы.

Все эти ужасы были бы немыслимы без стольких же качеств. Нужно было несомненно много знаний, чтобы убить столько людей, разметать столько добра, уничто­жить столько городов в такую малую толику времени; но и не меньше нужно было нравственных качеств. Зна­ние и Долг — вот и вы на подозрении!

Так духовный Персеполис оказался столь же опу­стошённым, что и материальные Сузы. Не все подверг­лось гибели, но всё познало чувство уничтожения.

Необычайный трепет пробежал по мозгу Европы. Всеми своими мыслительными узлами она почувствова­ла, что уже не узнает себя более, что уже перестала на себя походить, что ей грозит потеря самосознания, — то­го самосознания, которое было приобретено веками выстраданных злосчастий, тысячами людей первейшей значимости, обстоятельствами географическими, этниче­скими, историческими, — каковых не исчислить.

Тогда-то, словно бы для безнадёжной защиты свое­го физиологического бытия и склада, к ней стала смут­но возвращаться вся память. Её великие люди и её ве­ликие книги вновь вперемежку поднялись к ней. Никог­да не читали так много, ни так страстно, как во время войны: об этом скажут вам книжные лавки. Никогда не молились так много, ни так ревностно, — об этом ска­жет вам духовенство. Был брошен клич всем святите­лям, основателям, покровителям, мученикам, героям, от­цам отечества, святым героиням, национальным поэтам...

И в том же умственном разброде, под давлением того же страха цивилизованная Европа увидела быст­рое возрождение бесчисленных обликов своей мысли: догм, философий, противоречивых идеалов: трёх сотен способов объяснить мир, тысячи и одного оттенков хри­стианства, двух дюжин позитивизмов, — весь спектр ин­теллектуального света раскинулся своими несовмести­мыми цветами, озаряя странным и противоречивым лу­чом агонию европейской души. В то самое время, как изобретатели лихорадочно искали в чертежах, в летопи­сях былых войн способы одолевать проволочные заграж­дения, выводить из строя субмарины или обезвреживать налёты аэропланов, — душа прибегала разом ко всем колдованиям, какие знала, серьёзно взвешивала стран­нейшие пророчества; она искала убежищ, благих при­мет, утешений, — вдоль всего перечня воспоминаний, прежних деяний, праотеческих поступков. Это — обыч­ные проявления беспокойства, бессвязные метания моз­га, бегущего от действительности к кошмару и возвра­щающегося от кошмара к действительности, обезумев, как крыса, попавшая в западню.

Кризис военный, быть может, уже на исходе. Кризис экономический ещё явствен во всей своей силе; но кри­зис интеллектуальный, более тонкий и по самой при­роде принимающий наиболее обманчивую видимость, ибо место его действия — законная область притвор­ства, — этот кризис с трудом позволяет распознать свою подлинную ступень, свою фазу.

Никому не дано сказать, что окажется завтра живым или мёртвым в литературе, в философии, в эстетике.

Ещё никому не ведомо, какие идеи и какие способы их выражения будут занесены в список утрат, какие нов­шества будут вынесены на свет. Правда, надежда живет и поёт вполголоса:

Et cum vorandi vicerit libidinem

Late triumphet imperator spiritus^[5].

Однако надежда есть только недоверие живого су­щества к точным предвидениям своего рассудка. Она внушает, что всякое заключение, неблагоприятное для данного существа, должно быть ошибкой его рассудка. Но факты явственны и безжалостны: вот тысячи моло­дых писателей и молодых художников, которые умерли; вот потерянная иллюзия европейской культуры и оче­видное бессилие что-либо спасти; вот наука, смертельно раненная в нравственные свои притязания и как бы обесчещенная жестокостью своего использования; вот идеализм, едва ли вышедший победителем, глубоко опу­стошённый, ответственный за свои мечты; реализм, разо­чарованный, побитый, подавленный преступлениями и ошибками; стяжательство и самоотречение, равно осме­янные; верования, перемешавшиеся во всех странах, — крест против креста, полумесяц против полумесяца; вот, наконец, даже скептики, выбитые из колеи событиями, такими внезапными, такими неистовыми, такими вол­нующими, тешащимися нашими мыслями, как кошка мышью, — скептики, утратившие свои сомнения, снова нашедшие их и опять потерявшие и разучившиеся поль­зоваться силами своего рассудка.

Качка на корабле была так сильна, что даже наибо­лее расчетливо подвешенные светильники в конце кон­цов опрокинулись.

Что дает кризису духа глубину и значительность, это — состояние, в котором он застиг больного.

У меня нет ни времени, ни сил, чтобы обрисовать ду­ховное состояние Европы в 1914 году. Да и кто решился бы начертать картину этого состояния? Тема огромна: она требует знаний всяческого рода, беспредельной осве­домленности. В самом деле, когда речь идет о комплек­се такой сложности, — трудность восстановления прош­лого, даже только что отошедшего, совершенно такова же, как трудность построения будущего, даже ближай­шего: или, вернее, трудность та же. Пророк сидит в той же яме, что и историк. Пусть сидят!

Мне же нужно нынче лишь смутное и общее воспо­минание о том, о чем думалось в кануны войны, об ис­каниях, которые шли, о произведениях, которые выпус­кались в свет.

И вот ежели я миную какие бы то ни было детали и ограничиваю себя убыстренными впечатлениями и той естественной целокупностью, которая создаётся мгно­венным восприятием, я не вижу ничего! Ничего, — хотя бы это ничто и было бесконечно богато.

Физики учат нас, что, ежели бы наш глаз мог выне­сти пребывание в раскалённой добела печи, он не уви­дел бы ничего. Никаких световых различий нет в ней, которые позволили бы отличить точки пространства. Это огромная, окованная энергия ведет к невидимости, к неощутимому равенству. Но равенство подобного рода есть не что иное, как беспорядок, пребывающий в со­вершенном состоянии.

В чём же состоял этот беспорядок нашей духовной Европы?

В свободном сосуществовании во всех образованных умах самых несхожих идей, самых противоречивых принципов жизни и познания. Такова отличительная черта модерна.

Я отнюдь не отвожу от себя задачи обобщить поня­тие «модерна» и применить его к известному складу бытия, — вместо того чтобы пользоваться им в качестве чистого синонима «современности». Существуют в исто­рии эпохи и места, куда мы можем ввести себя, мы — люди модерна, без боязни чрезмерно нарушить гармо­нию тех времен, не получая облика предметов чрезмер­но забавных, чрезмерно заметных, — оскорбительных, чужеродных, нерастворимых существ.

Там, где наше появление вызвало бы наименьшую сен­сацию, — там мы оказались бы почти как дома. Явно, что Рим Траяна и Александрия Птолемеев приняли бы нас в себя легче, нежели ряд местностей, менее отдаленных по времени, но более обособленных по типу своих нра­вов и целиком отданных какой-либо одной расе, одной культуре и одной жизненной системе.

Что же! Европа 1914 года дошла, пожалуй, до пре­делов этого модернизма. Любой мозг известной высоты служил перекрёстком для всех видов мнений; что ни мыслитель, то всемирная выставка идей! Были произве­дения, до такой степени обильные контрастами и проти­воречивыми побуждениями, что напоминали собой эф­фекты неистового освещения столиц в ту пору: глаза чувствовали резь и тоску. Сколько материалов, сколь­ко трудов, расчетов, ограбленных веков, затраченных чужеродных жизней понадобилось для того, чтобы этот карнавал стал возможен и был вознесён в качестве фор­мы высшей мудрости и триумфа человечества?

В некой книге того времени — и отнюдь не худшей — можно найти безо всякого усилия: влияние русских ба­летов, крупицу темного стиля Паскаля, изрядную толи­ку впечатлений гонкуровского типа, кое-что от Ницше, кое-что от Рембо, кое-какие эффекты, обусловленные посещениями художника, и кое-где тон научных тру­дов, — все это сдобренное запахом чего-то, так сказать, британского, трудно дозируемого!.. Отметим мимоходом, что в каждой составной части этой микстуры можно было бы найти достаточно всяких других тел. Беспо­лезно искать их: это значило бы вновь повторить то, что было только что мною сказано относительно модер­низма, и написать всю духовную историю Европы.

И вот на огромной террасе Эльсинора, тянущейся от Базеля к Кёльну, раскинувшейся до песков Ньюпорта, до болот Соммы, до меловых отложений Шампани, до гранитов Эльзаса, — европейский Гамлет глядит на мил­лионы призраков.

Но этот Гамлет — интеллектуалист. Он размышляет о жизни и смерти истин. Ему служат привидениями все предметы наших распрей, а угрызениями совести — все основы нашей славы; он гнётся под тяжестью открытий и познаний, не в силах вырвать себя из этого не знаю­щего границ действования. Он думает о том, что скуч­но сызнова начинать минувшее, что безумно вечно стре­миться к обновлению. Он колеблется между двумя безднами, ибо две опасности не перестанут угрожать миру: порядок и беспорядок.

Он поднимает череп; этот череп знаменит. — Whose was it?^[6] — Когда-то он был Леонардо. Он изобрел лета­ющего человека, но летающий человек не стал в точно­сти выполнять замыслы изобретателя: мы знаем, что летающему человеку, воссевшему на своего большого ле­бедя (il grande uccello sopra del dosso del suo magnio cecero), даны в наши дни другие задачи, нежели собирать снег на вершинах гор, дабы кидать его в жаркие дни на стогна городов...

А вот этот другой череп — Лейбница, грезившего о всеобщем мире. А вот тот — был Кантом... Kant qui genuit^[7] Hegel, qui genuit Marx, qui genuit...

Гамлету не слишком ясно, что делать со всеми эти­ми черепами. Что, ежели отшвырнуть их?.. Не переста­нет ли тогда он быть самим собою? Его чудовищно яс­новидческий ум созерцает переход от войны к миру. Этот переход ещё более тёмен, более опасен, нежели переход от мира к войне; все народы поколеблены им... «А мне, — говорит он, — мне, европейскому разуму, чем грозит судьба? И что есть мир? Может быть, мир — такое со­стояние вещей, при котором природное враждование лю­дей между собой проявляет себя в созиданиях, вместо того чтобы выражать себя разрушениями, как то делает война. Это время творческой конкуренции и борьбы про­изведений. Но моё я, разве не устало оно производить? Разве не исчерпал я желание крайних дерзновений и разве я не злоупотребил учеными смесями? Надлежит ли мне бросить свои тяжкие обязанности и потусторон­ние притязания? Или я должен идти следом за временем и уподобиться Полонию, состоящему ныне в редакции большой газеты? Или Лаэрту, занятому чем-то в авиа­ции? Или Розенкранцу, делающему что-то под русской фамилией?

— Прощайте, призраки! Миру вы более не нужны. Как не нужен и я. Мир, окрестивший именем прогресса свою тягу к роковой точности, хочет присоединить к бла­гам жизни выгоды смерти. Некая смута царит ещё, но вскорости всё прояснится. Мы узрим наконец явленное чудо — животное общество, — совершенный и закончен­ный муравейник».

1919

Примечания

«Кризис духа» — (« La Crise de l’esprit », 1919). Этот текст — первое из двух писем, впервые опубликованных в английском переводе лондонским журналом «Атенеум» в апреле и мае 1919 г. В августе того же года оригинальный текст появился в журнале «Нувель ревю Франсез». Будучи откликом на события пер­вой мировой войны, знаменовавшей в глазах многих мыслителей небывалую катастрофу европейской и мировой культуры, это эссе, которое особенно прославило имя автора, подытожило его много­летние размышления и резко контрастировало с официальным опти­мизмом, культивировавшимся в послевоенной Франции.

1. ↑

   

   (По-русски)  Это произведение является общественным достоянием в Канаде, но может всё еще охраняться законом об авторских правах в США и некоторых странах Европы. Читатель сам несёт ответственность за решение, является ли данное произведение объектом авторского права или находится в общественном достоянии на территории той страны, где находится читатель.

   fr | en | de | es | ru | zh

2. ↑ Впервые опубл. в издании: П. Валери, Избранное, М., 1936. Печатается по изд.: Поль Валери. Об искусстве. Издательство «Искусство», М., 1976.

   

   (По-русски)  Этот перевод является общественным достоянием в Канаде, но может всё еще охраняться законом об авторских правах в США и некоторых странах Европы. Читатель сам несёт ответственность за решение, является ли данный перевод объектом авторского права или находится в общественном достоянии на территории той страны, где находится читатель.

   fr | ru

3. ↑ Публикуется здесь с разрешения вдовы В. M. Козового Ирины Ивановны Емельяновой.
4. ↑ Фраза, которая быстро стала классической. Однако Валери от­нюдь не связывал фатально её общий смысл с конкретной ситуаци­ей послевоенной Европы, с дальнейшими судьбами её культуры. Во втором письме он ставит вопрос следующим образом: «Станет ли Европа тем, чем она действительно является, то есть: малой око­нечностью Азиатского материка? Или же Европа останется тем, чем она кажется, то есть: дра­гоценной частицей земного универсума, жемчужиной сферы, мозгом громадного тела?» (Oeuvres, t. 1, р. 995). И хотя Валери выносит решительный приговор долго господст­вовавшему европоцентризму, который, считает он, обречен уже в силу врождённой экспансии европейской цивилизации, вселенского распространения ее средств и методов, он не дает ответа на постав­ленные вопросы и говорит лишь о возможностях анализа и действия. При всём сходстве характеристик, какими Валери почти одно­временно со Шпенглером наделяет состояние «цивилизации», он от­казывается признавать обреченность культуры, названной Шпенгле­ром «фаустовской». Исходя из своих общих позиций (см. прим. 8 к «Введению в систему Леонардо да Винчи»), он считает каждый исторический момент уникально-неповторимым и пытается выявить новые возможности развития. Когда в 1934 г. в Понтиньи проводилось собеседование ученых и писателей на тему: «Действительно ли наши цивилизации смерт­ны», Валери заявлял в письме его устроителю П. Дежардену, что нашумевшая фраза лишь отражала общее впечатление, будучи «сво­его рода фотографией» момента, но что было бы безосновательно и произвольно толковать ее как безоговорочное осознание смертельно­сти той «болезни», какая переживается европейской цивилизацией (см.: Lettres а quelques-uns, pp. 222—223). (В. К.)
5. ↑

   И, победив прожорливую похоть,

   Повсеместно восторжествует полководец духа (латин.).

6. ↑ Чей он был? (англ. ).
7. ↑ ... который породил... (латин.).